Материалы сайта www.evrey.com
Посещайте наш сайт ежедневно!



СМЕНА ЭЛИТ И БУДУЩЕЕ ИЗРАИЛЯ

Валерий Хаймовский

Почему политический спор в Израиле вызывает такую ожесточённость? Почему очередные выборы воспринимаются как последнее сражение, после которого одной половине страны якобы не останется места? Мне кажется, это невозможно объяснить только отношением к Нетаньяху, составом правительства или очередным скандалом. За сегодняшним противостоянием стоит гораздо более долгая история: история возникновения правящего слоя, изменения израильского общества и сопротивления смене элит.

Я смотрю на происходящее с позиции человека, для которого важны еврейский характер государства, семья и связь с традицией. С этой позиции одни и те же события выглядят иначе, чем в привычном рассказе о борьбе просвещённого меньшинства с неразумным большинством. Большинство тоже имеет свои убеждения и свою память. Его выбор требует содержательного объяснения, даже если этот выбор кому-то не нравится.

Попробую объяснить, почему я воспринимаю нынешний конфликт именно так и почему из этого понимания вытекает мой собственный политический выбор.

Как политический проект стал системой

Начать надо с еврейского рабочего движения, которое стало одной из главных сил строительства будущего государства. В конце XIX и начале XX века значительная часть еврейской молодёжи увлекалась социалистическими идеями. Для некоторых переселение в Землю Израиля означало возможность соединить национальное возрождение с созданием нового общества. Здесь предстояло осваивать землю, строить поселения, организовывать совместный труд и собственную защиту.

Я не собираюсь умалять заслуги этих людей. Они работали в тяжелейших условиях, осушали болота, обрабатывали землю, создавали хозяйство и учреждения, без которых государство едва ли смогло бы возникнуть в том виде, в каком оно возникло. Их труд заслуживает благодарности. Признание этого вклада вполне совместимо с критическим отношением к политической культуре, которую они оставили после себя.

Строительство страны было для них связано с представлением о новом человеке. У нового общества должны были быть свои нормы, своё воспитание и свой образ жизни. Традиционный еврей, его религиозный уклад и унаследованные авторитеты далеко не всегда вписывались в этот замысел. Отсюда возникал соблазн воспринимать традицию как препятствие, которое нужно преодолеть ради будущего самого народа.

Особенно опасным я считаю убеждение, что одна политическая среда заранее знает, в чём состоит общее благо. Из него легко вырастает отношение к несогласному как к человеку отсталому, обманутому или мешающему правильному развитию страны. Тогда с ним уже незачем спорить на равных: его требуется перевоспитать, отодвинуть или лишить влияния. Именно эту привычку я вижу среди исторических источников нынешнего раскола.

При этом история еврейской жизни здесь началась задолго до приезда социалистов. Существовал старый ишув, приезжали религиозные и традиционные евреи из разных стран. Социалистический проект не исчерпывал ни еврейское присутствие в Земле Израиля, ни всё сионистское движение. Позднее память о строительстве страны нередко выглядела так, словно право определять её облик принадлежало прежде всего одному лагерю.
 

Внутри самого левого движения тоже были существенные различия. МАПАЙ, МАПАМ и коммунистические партии нельзя считать одной организацией с одинаковой программой. Меня здесь интересует общая политическая среда, из которой вышла значительная часть руководства ишува и молодого государства. Её влияние складывалось десятилетиями, ещё до появления независимого Израиля.

Поэтому речь идёт о гораздо большем, чем успешная партия. Рабочее движение создало разветвлённую систему общественных и хозяйственных учреждений. Гистадрут, предприятия, практически вся банковская система(!), медицинское страхование, поселенческие организации и молодёжные движения были частью повседневной жизни. Политическая принадлежность соприкасалась с вопросами работы, лечения, образования и общественного положения. Такая система давала руководству влияние, которое невозможно измерить одним числом депутатских мандатов.

Партийная власть и повседневная зависимость

Человек может формально иметь право на политические убеждения и одновременно понимать, что его возможности зависят от среды, которая этих убеждений не разделяет. Если значительная часть работы, социальных услуг и профессиональных связей находится внутри одной системы, конфликт с ней становится дорогим удовольствием. Это особенно существенно для молодого общества с ограниченными ресурсами, где альтернативных путей ещё мало.

Для меня здесь важна сама связь между политической властью и хозяйственным устройством. В Израиле существовал сильный государственный, профсоюзный и кооперативный сектор. Он помогал строить страну, но одновременно закреплял влияние тех, кто им руководил. Защита общественного интереса могла переплетаться с защитой привычного порядка, устойчивых должностей и собственного круга людей.

Я вырос в Советском Союзе и потому настороженно отношусь к обещаниям, что большой аппарат всегда действует ради общего блага. Израиль не был копией СССР: здесь существовали выборы, оппозиция и частная инициатива. Но сама зависимость человека от учреждения, которое считает себя выразителем единственно правильного курса, мне хорошо знакома. Именно эта зависимость вызывает у меня недоверие.

Дело об убийстве Хаима Арлозорова в 1933 году показывает, насколько глубоким уже тогда был раскол между левым рабочим движением и правым - ревизионистами. Подозрения и обвинения против политических противников стали частью ожесточённой общественной борьбы. Обвиняемые были освобождены, но нанесённая отношениям между лагерями рана осталась. Для понимания сегодняшнего недоверия эта долгая память имеет значение.

Однако объяснять всё происходящее только старыми конфликтами было бы недостаточно. Система может пережить собственных создателей. Политическая программа меняется, прежние предприятия преобразуются, а круг профессиональных связей, представление о «своих» и уверенность в особом праве руководить сохраняются. Так историческое преимущество постепенно начинает восприниматься как естественный порядок вещей.

Общество изменилось

После создания государства открылись возможности для массовой репатриации. В страну приехали евреи из мусульманских стран, а затем и новые поколения выходцев из других частей мира. Израиль становился обществом, гораздо более разнообразным, чем политическая и культурная среда, определявшая его учреждения в первые десятилетия.

Многие восточные евреи привезли с собой традиционный семейный уклад, уважение к религии и собственное представление о достоинстве человека. При этом встреча с новым государством далеко не всегда была уважительной. Людям порой давали понять, что их образ жизни "примитивен" и нуждается в исправлении. За разговорами о современности они слышали требование отказаться от важной части самих себя.

Истории о насильственном срезании пейсов у детей новых репатриантов особенно болезненны именно поэтому. Представьте отца, который приехал в еврейскую страну и обнаружил, что представители принимающего общества считают допустимым по своему усмотрению менять религиозный облик его ребёнка. Для него это вопрос родительского достоинства, веры и доверия к государству. Такие воспоминания продолжают жить в семьях.

Восточные общины не растворились бесследно в предложенной им модели. Их общественный вес рос, а вместе с ним усиливалось требование уважать их традицию и политический выбор. Одновременно в стране было немало ашкеназских евреев, не разделявших социалистических взглядов. Происхождение само по себе никогда не определяло партийную принадлежность каждого человека.

Традиционность при этом не обязательно означает строгое соблюдение всех религиозных предписаний. Человек может жить достаточно светской жизнью и одновременно считать еврейскую традицию частью собственного достоинства. Для него уважение к родителям, связь поколений и принадлежность к народу не представляют собой пережиток, который требуется поскорее отбросить. Он вправе хотеть, чтобы государственная жизнь учитывала эти убеждения.

Именно здесь я вижу причину многих взаимных недоразумений. Одни считают себя представителями прогресса и предполагают, что со временем остальные должны прийти к их взглядам. Другие слышат в этом отказ признать ценность их собственного уклада. Тогда даже хозяйственный или кадровый спор становится продолжением более глубокого разногласия о том, кто должен задавать общественную норму. Уважительное отношение невозможно, пока чужой выбор заранее объясняют одной только отсталостью.

Победа Менахема Бегина и «Ликуда» в 1977 году стала важнейшим выражением этой перемены. Люди, привыкшие видеть себя на периферии общественного признания, получили возможность влиять на руководство страны. Власть рабочего движения перестала казаться неизбежной. Для прежней руководящей среды это означало потерю того, что долго воспринималось как почти естественное право.

Позднее левый лагерь возвращался к руководству в разных политических обстоятельствах. Я помню споры начала девяностых, когда многие новые репатрианты надеялись, что смена правительства облегчит трудности абсорбции. Меня удивляло, с какой лёгкостью люди, только что уехавшие из СССР, поддерживали политиков с социалистическими корнями. Но люди исходили из своих повседневных трудностей и надежд.

Затем пришли соглашения Осло и годы тяжёлых терактов. Для многих разрыв между обещаниями мира и пережитой действительностью стал причиной глубочайшего разочарования. У разных людей были разные выводы, но для меня этот опыт усилил недоверие к политическим проектам, авторы которых слишком уверены, что знают дорогу к благополучию лучше всех остальных.

Перемены продолжаются и внутри самого общества. Я принадлежу к среде религиозных сионистов, которую обычно называют «вязаными кипами». Когда я приехал, семья с пятью детьми в нашем миньяне казалась редкостью. Сегодня в моём окружении большие семьи воспринимаются гораздо привычнее. Среди этих родителей есть образованные люди, специалисты, люди с хорошей работой. Семья, религиозность и участие в современной жизни для них вполне совместимы.

Это личное наблюдение, а не перепись населения. Тем не менее различия между укладами важны для долгой политической перспективы. Дети вырастают, приобретают право голоса и приходят в общественные учреждения. При этом нельзя заранее распределить их будущие голоса: убеждения меняются, партии тоже меняются. Я говорю о направлении общественного сдвига, а не о вечной гарантии победы какой-либо партии.

Почему выборы не завершают смену власти

Смена парламентского большинства происходит быстрее, чем изменение состава учреждений и профессиональных сообществ. Выборы могут закончиться за один день, а кадровые и культурные привычки сохраняются годами. Поэтому победивший лагерь способен обнаружить, что получил министерские кабинеты, но далеко не всю возможность проводить обещанный избирателям курс.

Я вижу в этом одно из объяснений нынешней ожесточённости. На кону стоят влияние, авторитет, доступ к решениям и право определять общественную норму. Для человека, который привык считать своё положение естественным, появление другой руководящей среды может выглядеть как разрушение государства. Для его оппонента тот же процесс выглядит запоздалым признанием права большинства участвовать в управлении.

Когда я употребляю выражение «старая элита», я имею в виду именно такую исторически сложившуюся среду. Современный руководитель частной компании или высокооплачиваемый специалист может быть очень далёк от социалистической экономики. Его связь со старым лагерем может выражаться в культурных представлениях, общественных контактах и отношении к традиционной части страны. Сегодняшний спор требует более точного языка, чем простое повторение старых партийных названий.

В этой среде, по моему ощущению, есть страх утратить привычное положение вслед за утратой прежнего электорального веса. Я считаю этот страх существенным политическим мотивом. Но приписывать один и тот же расчёт каждому чиновнику, предпринимателю или участнику демонстрации было бы слишком просто. Речь об объяснении общего конфликта, а не о возможности прочитать мысли каждого человека.

Именно поэтому разговоры только о личных качествах Нетаньяху кажутся мне недостаточными. Можно критиковать его решения и всё равно видеть более широкий вопрос: готова ли исторически влиятельная среда принять общество, которое всё меньше соответствует её собственному образу правильного Израиля? Сможет ли изменение страны получить выражение в том, кто принимает решения?

Коалиции и будущие избиратели

Если политическая среда опасается, что её общественная опора слабеет, перед ней возникает вопрос о новых союзниках. В израильских условиях естественно появляется и вопрос о сотрудничестве с арабскими партиями. При близком соотношении сил несколько мандатов могут определить состав правительства и весь его дальнейший курс.

Здесь важно различать разные вещи. Арабские граждане Израиля имеют право участвовать в выборах. Повышение явки само по себе является обычной частью политической борьбы. Коалиционное большинство, включающее арабские партии, также не равнозначно арабскому большинству в населении страны. Меня тревожит возможная политика такой коалиции и её последствия для еврейского характера государства.

Опасение состоит в следующем. Борьба за сохранение власти может сделать вопросы гражданства и состава населения предметом коалиционной сделки. Политические силы могут оказаться заинтересованы в решениях, которые помогут им удержать большинство в будущем. Тогда последствия отдельного соглашения будут выходить далеко за пределы одной парламентской каденции.

Это сценарий, которого я опасаюсь. Для утверждения, что существует согласованный план массовой выдачи гражданства ради будущих голосов, нужны документы и конкретные решения. Одна тревога доказательством такого плана не становится. Но я считаю необходимым заранее обсуждать возможные последствия политики, затрагивающей долгосрочный состав государства.

Поэтому меня интересуют не только обещания перед выборами. Важно понимать, с кем партия намерена создавать правительство, какие полномочия получат её партнёры и какие изменения могут последовать в вопросах гражданства. Небольшое преимущество в коалиционной арифметике иногда открывает дорогу решениям с очень долгими последствиями.

Сравнения с другими странами

В спорах об этом часто возникают европейские и американские примеры. Иммиграция действительно способна менять общество, а со временем и состав избирателей. У политиков могут быть собственные интересы в таких изменениях. Я поэтому внимательно отношусь к связи между миграционной политикой и борьбой за власть. Но для серьёзного разговора необходимо проследить всю цепочку, а не перескочить от приезда человека к его бюллетеню на следующих выборах.

Например, американская программа DACA, введённая при Бараке Обаме, предоставляла определённой категории людей защиту от депортации и возможность получить разрешение на работу. Она сама по себе не давала гражданства и права голосовать на федеральных выборах. Следовательно, утверждать, что таким решением немедленно создали миллионы новых избирателей, было бы неправильно. Политический спор о долгосрочных последствиях иммиграции требует других, более точных аргументов.

Такой же точности требует и израильский разговор. Нужно понимать, кому предполагается предоставить какой статус, на каком основании, в каком количестве и через какое время могут возникнуть избирательные последствия. Без этих вопросов опасение превращается в слишком простую картину. Для меня уточнение механизма делает обсуждение серьёзнее: именно конкретные правила позволяют оценить реальный масштаб возможных изменений.

Как я делаю свой выбор

Я не считаю правый лагерь безошибочным. Поддержка партии не требует убеждения, что все её представители достойны восхищения и каждое решение удачно. Но оценивать выбор я стараюсь через вопрос о будущем государства: какой курс сохраняет его еврейский характер и позволяет традиционной части общества участвовать в определении этого будущего?

В разные годы я голосовал по-разному: за Либермана, когда он представлял для меня определённое политическое направление, за религиозных сионистов, позднее — за «Ликуд». За этим стоит представление о том, что именно находится под угрозой и какие последствия могут иметь решения очередного правительства. Свою позицию я объясняю прежде всего этим.

Я вижу сегодняшний конфликт как болезненную смену общественного равновесия. Историческая элита создала многое из того, чем мы пользуемся и гордимся. Израильское общество выросло и изменилось, а вместе с ним изменился круг людей, которые хотят определять курс страны. Признать это изменение трудно, особенно тем, кто долго считал себя естественным носителем государственной ответственности.

Для меня право влиять на будущее Израиля принадлежит тем, кто бережёт семейный уклад, религиозную традицию и чувство принадлежности к еврейскому народу.    

Валерий Хаймовский

23 октября 2026 года