Почему столь многие выходцы из стран Ближнего Востока и Северной Африки — евреи, чьи семьи репатриировались в Израиль из этих регионов, — так яростно отвергают израильский либеральный левый лагерь? Почему избиратели, казалось бы, могли бы больше других выиграть от обещаний равенства и личной свободы, остаются самыми преданными сторонниками «Ликуда» и израильских правых сил в целом?
Это явление напоминает аналогичное явление, которое политический обозреватель Томас Франк, автор ставшего бестселлером в 2004 году «Что случилось с Канзасом?», назвал «великим парадоксом» американской политики: почему избиратели из рабочего класса так часто поддерживают политические движения, которые, по мнению либералов, они должны отвергать? В Израиле этот вопрос уже не один десяток лет ставит в тупик академиков, общественных деятелей и левых политиков.На ближайших выборах в Израиле голоса выходцев из стран Востока сыграют решающую роль в том, кто станет будущим премьер-министром по итогам предстоящих выборов.
Выходцы из стран Ближнего Востока и Северной Африки долгое время оставались на обочине израильского общества. Но в 1977 году они способствовали приходу к власти Менахема Бегина и партии Ликуд. Новая ситуация явилась поразительным контрастом с первыми 29 годами истории Израиля, когда в политической системе Израиля доминировали ашкеназы. В те начальные десятилетия страной управляла социалистическая партия «Мапай» с ее евроцентричным нарративами об основании государства: нация отстраивалась заново после тысячелетий изгнания и попыток ассимиляции, кульминацией которых стал Холокост.
В мусульманских странах Ближнего Востока и Северной Африки, откуда евреи были вынуждены бежать, Израиль всегда был представлен в качестве страны поселенческого колониализма. Сегодня выходцы из этих регионов составляют большинство еврейского населения Израиля. Они разнообразны по своему социально-экономическому статусу, образу жизни, уровню образования, политическим взглядам, а также степени религиозности и приверженности традициям; при этом показатели межэтнических браков между образованными восточными евреями и ашкеназами, очень высоки. Тем не менее именно наименее обеспеченные слои среди них — жители городов развития и обделенных вниманием городских кварталов — демонстрируют более сильную, чем ашкеназы, склонность поддерживать националистические и религиозные партии. Эта закономерность уже не одно десятилетие ставит в тупик социальных исследователей, многие из которых сами принадлежат к либеральному левому лагерю. В конце концов, если равенство и свобода суть всеобщее благо, почему люди, находящиеся на социальной и экономической периферии Израиля, отвергают политическую повестку, которая якобы отстаивает их интересы, в пользу той, что предпочитает принципы коллективного распределения богатства на законы свободного рынка?
Большая часть научных работ пыталась ответить на этот вопрос совершенно несостоятельным образом. Поддержка правых сил со стороны восточных евреев практически всегда рассматривается как политическая патология. Ее никогда не рассматривали как мировоззрение, способное отражать иное понимание традиций, национальной идентичности, религии или солидарности.
Так, в марксистских трактовках этот феномен объяснялся «ложным сознанием» или «структурной маргинальностью». В странах исхода – объяснялось в этих трактовках - евреи и арабы, в массе своей находящиеся на нижней ступени рынка труда, были вынуждены конкурировать за ограниченные ресурсы; следовательно, враждебность по отношению к арабам можно было рассматривать как предсказуемое следствие материальных условий. Другое знакомое объяснение указывает на просчеты самих ашкеназских левых: восточные евреи обратились к правым потому, что левые, проповедовавшие равенство, никогда по-настоящему не относились к ним как к равным.
Последнее объяснение звучит логично: если бы ашкеназские левые действительно распахнули свои ряды перед выходцами с Востока — приняли их, обошлись с ними по справедливости и признали равными, — обездоленные мизрахим естественным образом стали бы левыми. То есть, левая политика — это именно та точка назначения, к которой они пришли бы при «правильных» условиях, а потому их упорная приверженность политическим правым объясняется лишь тем, что где-то по дороге произошел какой-то сбой. Сама мысль о том, что они евреи Востока столкнулись с левыми, поняли их суть и отвергли ее по существу — что у них может быть собственное представление о благоустроенном обществе, — редко воспринимается всерьез.
Постколониальные исследователи предложили несколько иную версию этой истории, сделав акцент не на классовую принадлежность, а на идентичнось. Согласно этой трактовке, культурное доминирование ашкеназов подталкивало выходцев с Востока к тому, чтобы дистанцироваться от своего арабского прошлого и более настойчиво заявлять о своей еврейской идентичности. Здесь политический выбор мизрахим также описывается по сути своей как реакция, как нечто, порожденное давлением, стремлением убежать от приписываемой им стигмы.
Эти объяснения немногим отличаются друг от друга, но разделяют одну важную предпосылку: когда обездоленные мизрахим отвергают либерально-левую повестку, их выбор почти никогда не признается самостоятельным и самоценным. Он превращается в симптом, в реакцию — свидетельство какой-то более глубокой социальной травмы или нехватки признания. Их «истинные» интересы лежат где-то в другом месте — видимые для исследователя, но невидимые для самих мизрахим.
Однажды меня спросил корреспондент одной из ведущих израильских газет: «Как вы думаете, почему мизрахим из периферии голосуют против их собственных интересов?»
«А каковы из собственные интересы»? – поинтересовался я.
«Их экономические интересы» - для него это было однозначно.
Ученые мужи ищут причину того, почему обездоленные евреи-мизрахим отвергают либерально-левую повестку? А может тут нужно задать вопрос: «Что в конечном итоге должно определять израильтян в целом — еврейский или либерально-секулярный израильский принцип?
Но мизрахим —не единственные, кто голосует и живет вопреки своим непосредственным экономическим интересам. Многие еврейские поселенцы, например, ставят национальные обязательства выше материального комфорта. Так было в еврейской истории, хорошо знакомой израильтянам: сионистские первопроходцы, оставляли уютные дома в Европе, чтобы строить общины, возделывать землю и осушать болота. Мы можем соглашаться или не соглашаться с этими ценностями, но мы в целом понимаем, тех людей которые ставят идеалы выше доходов.
Это же самое, хотя и по-иному, относится к моим друзьям из левого лагеря —привилегированным ашкеназам, которые поддерживают политику перераспределения благ, способную навредить их собственным экономическим интересам. И тем не менее никто не пытается объяснить это «социальной патологией». Их политические взгляды воспринимаются как квинтэссенция автономного и свободного морального выбора. К ним относятся, как к независимым индивидам, которые изучили мир, сформировали убеждения и решили действовать в соответствии с ними, причем их выбор заведомо считается «правильным». Более того, их готовность пожертвовать частью собственных материальных выгод часто преподносится как свидетельство благородства их политической позиции.
Небогатым мизрахим редко воздают должное в этом моральном плане. Левый лагерь отвергает саму мысль о том, что они тоже могут разделять последовательную систему ценностей — и что эти ценности могут искренне отличаться от ценностей светского либерального левого лагеря.
Сложившаяся ситуация – это не просто разногласие по поводу того, как объяснять электоральное поведение михрахим. Это давняя история искажения реальности, когда одной группе даруют признание их политической позиции, а другую группу бесконечно шельмуют, как патологическую.
И эта асимметрия играет огромную роль. Она определяет не только то, как описывается политика мизрахим, но и границы того, какую политику можно считать легитимной — в израильских академических кругах, в общественных дискуссиях и далеко за пределами Израиля.
Устойчивость этого искажения демонстрирует инфатильную логику тех, кто пытается объяснить то, как михрахим голосуют вот уже десятилетия, искаженным восприятием мизрахим самих себя. Это наводит на мысль, что парадокс кроется не столько в самом политическом мировоззрении мизрахим, сколько в линзах, через которые на него смотрят и пытаются интерпретировать.
Подобная интерпретация весьма далека от истины. Мизрахим прекрасно знают страну, в которой живут, и то место, которое они в ней занимают. Когда им представляют данные и утверждения о том, что они были ущемлены самим государством, которое они так высоко ценят и которому хранят верность, их преданность не ослабевает. Даже когда они отчетливо признают прошлые случаи вопиющей дискриминации по отношению к себе, они не затаивают обиду на государство. Напротив, они воспринимают столкнувшиеся с ними несправедливости как часть истории создания еврейского народа, которому они принадлежат.
Либеральная прогрессивная точка зрения, рассматривающая индивидуальную автономию и равенство как единственные подлинные человеческие ценности, неспособна объяснить эту альтернативную позицию, столь глубоко укоренившуюся в психике самой многочисленной группы населения Израиля. И тот факт, что она не в состоянии этого сделать, отражает фундаментальное ограничение прогрессивизма: его неспособность признать политическую силу принадлежности к общине.
Чувство принадлежности, которое испытывают мизрахим по отношению к Земле Израиля и Государству Израиль, настолько сильно, что оно перевешивает негативный опыт дискриминации, который мизрахим не забыли. Это чувство служит одновременно фундаментом коллективного «я» мизрахим и призмой, сквозь которую можно понять главный вопрос, волнующий израильский политический истеблишмент в целом: кто мы и что делает Израиль нашим?
Мотти Охана, один из самых влиятельных членов Центрального комитета Ликуда — внутрипартийного аппарата партии, — лаконично объяснил это газете «Гаарец» в 2024 году:
Он сказал: Мой выбор Ликуда и мое пребывание в Ликуде — это моя система идентичности. Нетаньяху никогда не ущемлял м не покушался на самое главное, на ту суть, которая ведет нас за ним. Если он затронет мою еврейскую идентичность, которая для меня превыше всего, тогда «большое спасибо и до свидания»... Но Нетаньяху сохраняет еврейские черты государства.
Именно это объединяет три политических лагеря правительственной коалиции Нетаньяху («Ликуд», «Национально-религиозный» блок и ультраортодоксов):
сохранение еврейского характера Израиля. В каждом из этих лагерей хватает своих мизрахим — включая, разумеется, Итамара Бен-Гвира. На более глубоком уровне их объединяет еврейский язык (картина мира), непоколебимая система ценностей и вера в то, что Израиль хоть и принадлежит Западу, но он принадлежит и евреям,их многовековой истории и традиции еврейского народа. Именно эта фундаментальная приверженность еврейству — сильнее любой политической платформы или курса — привлекает политическую лояльность мизрахим вне зависимости от их социально-экономического положения. Как сказал Охана: «Я не либерал и не консерватор, я — еврей».
Настроения Оханы типичны для мизрахим-сторонников Ликуда, большинство из которых искренне выступают за демократию, в том числе и в вопросах гражданских прав арабского меньшинства Израиля. Они ведут по большей части светский образ жизни, уделяя при этом огромное внимание сохранению авторитета и статуса религиозного ортодоксального истеблишмента. Даже те из них, кто не слишком строго соблюдает религиозные предписания, благоговеют перед такими раввинами, как рав Овадия Йосеф, и это благоговение распространяется и на других ашкеназских ортодоксальных раввинов. Такое отношение показывает, что они хотят защитить традиционный, освященный веками иудаизм, хотя сами живут по-другому. Им нравится, что есть отдельная община, которая бережет религиозные традиции и власть ортодоксов за них самих — им не нужно для этого менять свой образ жизни. Эта позиция не похожа на то, как устроена жизнь обычных светских ашкеназов. Она дает людям огромную гибкость и позволяет легко принимать новые реалии и либеральный образ жизни.
Яркий пример — спикер Кнессета Амир Охана, один из самых популярных лидеров Ликуда и влиятельный член партийного комитета. Охана — открытый гей, он живет со своим партнером, который работает в сфере высоких технологий и тоже имеет корни мизрахим. Они вместе с детьми появляются на официальных государственных праздниках, которые порой транслируют в прямом эфире по всему Израилю. Это, конечно, явно не по душе ультраортодоксальным членам коалиции, но им приходится молча глотать эту «горькую пилюлю».
Такая свобода взглядов уживается с глубокой преданностью еврейскому народу; древней еврейской традиции, которая воспринимается как исторический и идейный корень сионизма, связывающий современность с непрерывной цепью еврейской истории. Они видят Государство Израиль как воплощение освобождения еврейского народа и его возвращения к суверенитету на земле предков. Их привязанность к Армии обороны Израиля, к которой многие относятся почти с благоговейным трепетом, принадлежит к тому же моральному миру.
Это глубинное мироощущение по большей части ускользает от внимания либеральных исследователей — как прогрессистов, так и социалистов, — которые продолжают рассматривать мизрахим в первую очередь как маргинализированную «группу меньшинств». Для них это та же категория, что и арабы или трудовые мигранты - категория, аналогичная латиноамериканцам, азиатам и чернокожим в США: эдакие «универсальные» граждане, борющиеся за равные возможности в рамках нейтрального государства. Но эта парадигма упускает нечто фундаментальное в том, как многие мизрахим понимают свое место в Израиле. Они не считают себя просто одной из многих групп, требующих от государства своей доли; они осознают себя глубоко укорененными в еврейской общности, выражением которой и является само государство. Неспособность понять это различие породила долгую историю ложных трактовок, имеющих далеко идущие последствия для общественной и политической жизни Израиля.
Мизрахим, поддерживающие Ликуд, — далеко не единственная группа в составе еврейского населения Израиля, чью идентичность можно описать как «связь с корнями». Ашкеназские ультраортодоксы (харедим), например, тоже ощущают себя частью священной еврейской общности. Но их связь с корнями заключена и ограничена религиозно-еврейским миром, где высшим источником авторитета выступают священная Тора Израиля и иудаизм. Еврейство, к которому они принадлежат, с их точки зрения родилось в древние времена; сионистское национальное возрождение, напротив, воспринимается ими как нечто вроде случайного эпизода на этом пути.
Религиозные сионисты, как и мизрахим — сторонники Ликуда, связывают еврейское прошлое и сионизм. Однако, в отличие от харедим, религиозные сионисты видят в сионизме не отдельный эпизод, а этап в историческом развитии еврейского народа, органично вырастающий из прошлого.
Многие месяцы до 7 октября тысячи протестующих выходили на улицу Каплан в Тель-Авиве в ответ на желание правительства провести судебную реформу в стране. Эти протестующие, стремясь вернуть себе государство, также говорят от имени воображаемого коллектива, народа Израиля. Нужно помнить, что сионизм был не просто современным национальным движением — он был еще и проектом формирования идентичности – что такое еврей. Его доминирующее светское течение стремилось создать «нового еврея» в духе Просвещения: светского, рационального, образованного, западного, освобожденного от оков религии и традиции. Он должен был стать идеальным гражданином западной либеральной демократии и рыночного общества. Светскость, характерная для этой группы, вовсе не обязательно означает отказ от еврейской идентичности или разрыв с иудаизмом. Многие из этих протестующих сохраняют прочную связь с иудаизмом; в конце концов, сам сионизм вырос из такой связи. Чему они всегда противились, так это вмешательство любой религиозно-ортодоксальной власти в дела государства и общественную сферу. Их привязанность к корням носит открытый, республиканский характер: в ее основе лежат гражданский кодекс участия в политической жизни, общественный договор и взгляд на "израильскость", продиктованный светской рациональностью. Их политический язык пропитан гражданственностью и находит свое самое яркое выражение в преданности демократическому порядку и его институтам, и прежде всего — институту, наделенному почти сакральным статусом: Верховному суду. Именно поэтому споры вокруг судебной реформы были столь ожесточенными. Для либеральных левых судебная реформа представляла экзистенциальную угрозу гражданскому характеру Израиля.
Ярким проявлением этого раскола стала известная речь художника и левого активиста Яира Гарбуза, который пренебрежительно назвал израильтян-мизрахим, следующих традиции, «целователями амулетов». Ошибка либерального лагеря кроется в ложной дихотомии: они противопоставляют гражданское государство и еврейскую традицию. Напротив, для мизрахим эти начала слиты воедино. Неспособность левых победить или переубедить этот электорат проистекает из их неспособности выйти за рамки секулярно-западного языка и признать легитимность иной — религиозно-национальной принадлежности.
Исход будущих выборов решится именно на этом поле — и во многом они станут борьбой за голоса мизрахим, которая развернется даже не между левыми и правыми, а внутри самого правого лагеря. Правящая правая коалиция Нетаньяху состоит как раз из тех групп, которые не вполне вписывались в изначальное видение либерального сионизма, это религиозные круги и традиционные националисты мизрахим. Помимо того, что эти выборы станут референдумом по поводу самого Нетаньяху (каковыми были все израильские выборы последнего десятилетия), они будут сосредоточены вокруг одного вопроса государственной политики — единственной темы, способной расколоть коалицию политических и религиозных правых: воинской повинности ультраортодоксов (харедим).
Сама эта тема служит горячей точкой столкновения для конкурирующих форм связи с корнями и чувства принадлежности. При всей своей мнимой искушенности левые по-прежнему не умеют подступиться к ней на языке, который найдет отклик у традиционалистов-мизрахим. Левые апеллируют к категории общественного договора — иными словами, к своему гражданскому языку светского либерализма.
Язык левых может найти отклик у светских избирателей, чьё понимание израильскости согласуется с либеральной грамматикой, но это никак не находит отклика у мизрахим, чья связь с Государством Израиль и еврейским народом основана на истории и вере, а не на законе. Даже те из них, кто поддерживает законы о призыве харедим и считает, что ультраортодоксы должны разделить бремя государственной службы, испытывают благоговение перед идеалом изучения Торы и еврейской практикой. Для них это мера еврейской идентичности и принадлежности — благоговение, которого израильские левые не разделяют. На языке мизрахим проблема заключается вовсе не в том, что харедим нарушают общественный договор. Проблема в том, что они недостаточно вовлечены в насущные нужды еврейского народа.
В эпоху нарастающей поляризации — как в Израиле, так и за его пределами — эти полярные опасения становятся всё более острыми. Протестующие на улице Каплан, выступавшие (до 7 октября) против судебной реформы, а (после 7 октября) — за сделку по освобождению заложников, опасаются за будущее Израиля как либеральной демократии; избиратели Ликуда, напротив, боятся за будущее Израиля как еврейского государства. Поляризация лишь усиливает оба эти опасения, но в их основе лежит более фундаментальный вопрос, который никогда не уходил на второй план: что в конечном счете должно определять израильский народ — еврейский или либерально-светский израильский принцип?
На момент написания этой статьи две видные фигуры из числа мизрахим бросают вызов Нетаньяху с левоцентристских и левых позиций: это Гади Айзенкот — самый заметный представитель мизрахим в оппозиционном лагере, и Наама Лазими — набирающий влияние политик из числа мизрахим, занявшая второе место в избирательном списке левой партии Яира Голана.
Но для избирателей-мизрахим, поддерживающих Ликуд и более широкий правый лагерь, ключевой вопрос заключается вовсе не в этническом происхождении этих кандидатов. Главное — где эти кандидаты видят себя на карте израильской идентичности. Важна не их принадлежность к мизрахим как таковая. Важно другое: какую систему ценностей они положат в основу своей принадлежности к народу?
